Елизавета Лихачева: «Необходимо создать научно-исследовательский институт русского авангарда в целом»

Насколько серьезной будет реставрация дома Константина Мельникова в Кривоарбатском переулке? Что произойдет с этим шедевром мировой архитектуры, который находится в вашем ведомстве?

Мы семь лет готовились к этой реставрации, из них два года занимались обследованием памятника: всех инженерных систем, всей земли, красок, деревянных конструкций — в общем, всего. Мы выявили три главные проблемы в доме. Первая — это отопление. В 1959 году Мельников был вынужден заменить печь, которая у него стояла, на центральное отопление. Батарей в доме не появилось. Он сохранил свой принцип отопления дома, но со сменой теплоносителя потерял возможность греть дом в течение летнего периода, то есть если лето слишком холодное, то в доме не просто холодно, а очень влажно, что влияет на конструкции, на состояние штукатурки, мебели и архива. Наша первая задача — восстановить мельниковскую отопительную систему, и мы сейчас думаем, восстанавливать ли печку — угольную, газовую, какую-либо другую — или сочетать центральное отопление с дополнительным источником тепла. Проблема очень сложная на самом деле.

Вторая проблема — это витраж. Представляете себе дом Мельникова? В южном цилиндре невероятный витраж, который стал лицом этого дома. Из-за того, что перед фасадом выросло дерево, которое никто никогда не подрезал, появились протечки, и бревно, на котором стоит витраж, практически сгнило. Нам надо будет демонтировать мельниковский витраж, долезть до этого бревна, поменять его и поставить витраж обратно. Идея «давайте мы уберем старый витраж и просто поставим новый» не рассматривается. 

Третья проблема — это состояние полов. Все знают про мембраны. Это такие блинчики из дерева, которые лежат на полочках и практически висят в воздухе. Это уникальное инженерное решение. Но равновесие этих мембран было нарушено. Перекрытиями тоже надо отдельно заниматься. 

Все остальное — это, скорее, проблемы косметики. Фасады мы приведем в порядок, отливы сделаем новые, с крышей будем разбираться, чтобы она не текла больше никогда в принципе. Три главные проблемы будем решать три года, по году на проблему.

У вас же запланирована в музее и большая выставка к 130-летию архитектора?

Мы откроем ее в декабре. У нас какое-то бешеное количество материала! Мои личные представления о Константине Мельникове как об архитекторе значительно изменились в процессе подготовки этой выставки. Мы хотим показать то, чего либо никто не видел, либо все видели, но очень давно. К ней будет каталог, у него сейчас 12 авторов. Пять лет назад мы запустили проект «Открытый Мельников» — все наследие Мельникова должно быть максимально доступно. Ковид нас очень сильно тормознул, ресурсов не хватает, люди болеют, но этот проект готов, надо его просто реализовать.

Что такое «Открытый Мельников»? Вы собираетесь запустить онлайн-ресурс, где будут представлены все его произведения?

Мы оцифровали весь его архив. Хотим дать минимальные аннотации, выложить это в большом разрешении в интернет. Зачем мы хотим это сделать? Чтобы изучать Мельникова могло как можно больше исследователей, и не обязательно в России. Я убеждена в том, что это только повысит ценность Мельникова в глазах людей. И я бы хотела убрать всякую возможность научной узурпации Мельникова, потому что такая опасность до сих пор существует. Музейщики — такие люди: исследователи приходят к ним за материалом, а они начинают их мурыжить и говорить, что нет, мы вам это не дадим, и это не дадим, и это не дадим… Я придерживаюсь принципиально иной позиции. Я считаю, что, чем больше людей знает, что у тебя в музее лежит, тем больше людей к тебе придет. В свое время я общалась на эту тему с заместителем директора Лувра по экономике, и он говорит, что парадокс в том, что после того, как они разрешили фотографировать в залах, поток посетителей увеличился почти в десять раз.

Есть ли у вас планы создать какой-то отдельный музей на базе дома Мельникова? Или сам дом — уже достаточно, а все остальное, например, онлайн?

Музей Константина и Виктора Мельниковых создан, он существует в статусе филиала Музея архитектуры, но я очень надеюсь, что он станет самостоятельным. Музей Мельниковых для нашей страны уникальное явление. То, чего хотели Виктор Константинович и его отец, — это выделение пространства под постоянное экспонирование их произведений, и я над этим работаю. Сам Музей архитектуры находится не в очень хорошем состоянии. В 1990-е годы мы потеряли значительные площади, помещения, и нам никто их не компенсировал. Сейчас мы работаем над тем, чтобы все-таки эту компенсацию получить. И второе направление — это получение помещения для музея Мельниковых.

А вообще, вот парадокс русского авангарда, не только Мельникова! Казалось бы, все всё знают: насколько велик русский авангард, какое огромное влияние он оказал на общемировой художественный процесс, какие у нас были великие художники и архитекторы. Но при этом системного изучения этого периода нет. Есть исследователи, есть выдающиеся исследователи, такие как Андрей Сарабьянов, но никто не ведет системной работы. Мы даже всех преподавателей ВХУТЕМАСа не знаем. И это меня невероятно удивляет. Величайшее достижение России, величайший ее вклад в мировую художественную культуру в самой России не изучается. Я считаю, что необходимо создавать научно-исследовательский институт по типу Института Баухауса, назвать его Институтом ВХУТЕМАСа и, в конце концов, начать уже полноценное системное исследование и публикацию этого периода.

А почему он до сих пор не создан, по вашему мнению?

Изучение авангарда возможно только в одном случае: когда мы сами с собой примиримся, примиримся с советским периодом. Резкое отрицание этих 70 лет в истории нашей страны, с 1917-го по 1991-й, приводит к тому, что мы упускаем огромные культурные пласты, которые формировались в рамках советской системы. Авангард — часть этой системы, русские художники оказались в уникальной ситуации: у них был социальный заказ на их искусство. И рассматривать эпоху авангарда не в контексте политической истории страны просто глупо. Но мы не знаем, как нам рассматривать политическую историю страны. Любой исторический вопрос немедленно превращается в поле общественного конфликта, и это мне удивительно. С кем ни начнешь разговаривать, все говорят: ну, вот там на Западе движение BLM, они там памятники сносят. Но мы-то не лучше! Мы не можем договориться о том, какое у нас прошлое. Будет очень круто, если нам удастся сделать так, что Музей Константина и Виктора Мельниковых станет такой базой, на которой потом может вырасти серьезная научная организация.

Вы редкий музей: вашими экспонатами являются реальные здания. Вы могли бы назвать хотя бы один пример какого-нибудь архитектурного объекта, который появился в последнее время и о котором вы бы сказали: «Да, это наш экспонат, он должен быть в Музее архитектуры»?

Если мы говорим об общемировом контексте, для меня таким абсолютным шедевром является проект Нового музея в Берлине, который делает Дэвид Чипперфилд. А если говорить о России, то очень сложно выбирать. Я-то всегда считала, что время выбирает. Но если бы я сейчас что-то помещала в музей, я бы, наверное, поместила туда московский Сити, весь комплекс. И может быть, башню «Газпрома» в Петербурге. Потому что это яркие воплощения периода, в котором мы с вами живем. Я сейчас не говорю о ценности их с архитектурной точки зрения. Это вопрос, как говорится, спорный, и поляризация мнений по этому поводу довольно серьезна.

Да, наверное, многие удивятся вашему выбору.

Эти современные комплексы ­— такой же след эпохи, как Большой Кремлевский дворец Василия Баженова и военные поселения Василия Стасова. С этой точки зрения вот, пожалуй, два наиболее ярких примера, которые я бы оставила в музее 100%-но.